Выходец из Петербурга, переживший блокаду, олимпийский чемпион первых для советских спортсменов Игр 1952 года в Хельсинки, мастер художественной обработки металла и скульптуры, почетный гражданин города на Неве. О Юрии Тюкалове говорить банальное «уникальная личность» язык не поворачивается. Его характер давно вышел за рамки любых стереотипов и клише.
Репортер «Спорта День за Днем» отправилась на встречу с 87-летней легендой петербургского спорта в его мастерскую, где Тюкалов продолжает ежедневно работать.
Губернатор Яковлев отказался передать дом моей семье
— Вот так и продолжается жизнь… Ее завершение, — произнес Юрий Сергеевич, обводя взглядом с балкона рабочую зону своей мастерской.
В просторном помещении с высоким потолком, где аккуратно расставлены инструменты, ощущается нехватка места для работы, что сразу бросается в глаза. Однако на стенах представлено множество уже завершенных работ: бюсты и маски Петра Великого и Суворова, барельефы и крупный эскиз его главного, возможно, произведения – отчеканенной карты битвы за Ленинград. В настоящее время она находится в памятном зале Монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы.
— Тем не менее, мне посчастливилось стать чемпионом первой Олимпиады, — добавил Тюкалов. — К моей персоне проявляют устойчивый интерес людей, в том числе и известных. Знаменитый скульптор Михаил Аникушин любил уединяться на этом старом диванчике в уголке. Он замечал: «Как хорошо у тебя, тебя никто не беспокоит, не просит жилье, автомобиль или мастерскую. Ты спокойно сидишь и пьешь чай». В моей квартире бывал и космонавт Герман Титов. Он входил в состав комиссии, оценивавшей мою работу на площади Победы, а затем приехал в гости.
— Как его принимали?
— Попросили купить колбасу, батон и чай. Все будет хорошо.
— Ваш диван выглядит как ценный предмет старины. Неужели за все время его существования его посещали многочисленные гости?
За шестнадцать дней до смерти артист Василий Меркурьев спал здесь. Я внизу работал. Вдруг кричит: «Слушай, если умру, не заваливай меня большими камнями». С его женой Ириной Всеволодовной, дочкой Мейерхольда, были на кладбище в Латвии. Там все надгробия — легкие. Когда про эту историю узнал народный артист Василий Лановой, он немножко схамил: «Это чтобы ночью разгребать камни и к бабам бегать». смеется).
— Черный юмор.
— На моем диване бывал и режиссер Станислав Ростоцкий. Он пережил серьезное ранение, полученное на войне, и впоследствии стал выдающейся личностью. Здесь же побывал режиссер Элем Климов. Губернатору Владимиру Яковлеву я высказывался за этим столом: «Если ты действительно честный человек, верни дом, расположенный на 9-й Рождественской, ныне Советской улице, который был отнят у нашей семьи. Или, как минимум, передай нам землю».
— Отдал?
Яковлев возразил: «Так получится дурным примером. Тогда придётся отдать и Эрмитаж.» В целом, как поёт Фигаро, честь многое даёт, а денег мало.
«Хочу голую бабу на дачу»
На снимках, висящих у вас на стенах, запечатлены вместе с вами и знаменитые личности.
Маршал Советского Союза Клим Ворошилов награждает меня орденом в Кремле. Это человек, совершавший революцию. Председатель президиума Верховного Совета. Ездил на лошади с саблей и воевал. Смелый человек, а не как сегодня.
— Хорошо помните встречу с ним?
— У меня заболел зуб, и щека распухла. Я сообщил, что не приду.
— Понимаю.
— Но не каждый день Ворошилов награждает орденом. Я сдался. Когда он меня увидел, просто пожал плечами: «Ах, милый, неужели в нашей стране не хватает врачей? Щека болит, да? Что же ты такой красивый!» Я выучил каждое его слово. Там был фотограф, который располагался прямо со стороны моей больной щеки. Ворошилов попросил его немного подвинуться, чтобы у меня осталась памятная, хорошая фотография.
— И фотография осталась, и память.
— Я также встречался с Семёном Будёным. Он сопровождал нас на Олимпийских играх. В период революции Будёный служил в кавалерии, поэтому осуществлял управление конными отрядами и занимался заготовкой лошадей…
— Вас часто посещают гости, и это говорит о том, что вы постоянно заняты?
— Ранее мои работы были представлены повсеместно. Теперь же здесь пустота, словно и в моей голове. Это ужасное время. В нем нет никаких изысков, только стремление к обогащению у состоятельных людей. Им не требуется искусство, не нужны музеи. Только возможность прославиться. Однако что-то необходимо делать. Сидеть дома и смотреть телевизор вызывает ещё большее раздражение. Я не могу выносить эти лица. Как-то раз один богатый человек приехал и сказал: «Я хочу заказать у вас работу». Я подумал, что меня ждет что-то интересное. А он попросил: «Мне нужна обнаженная старуха, я хочу сделать фонтан на даче». Вот какой у него вкус.
— Что послужило причиной того, что успешный спортсмен стал востребованным скульптором?
— Я добивался побед в одиночном и парном разряде на протяжении многих лет. Однако между Москвой и Ленинградом существовала напряженность, мы были основными соперниками. После моего поражения меня оперативно лишили стипендии. В тот момент я вспомнил о своей профессии, полученной в Мухинском училище. Поскольку я занимался спортом и получал за это оплату, я не мог работать. Последовала деквалификация. Было страшно начинать всё заново, заниматься живописью.
— Но вы все-таки решились?
— Это не произошло мгновенно. Из Москвы поступило предложение о должности главного тренера сборной. Еще когда я был спортсменом, меня приглашали переехать туда. Тогда я прямо сказал, что не могу перебраться в ваш большой поселок. Я проживаю в городе европейского типа. Год испытывал дискомфорт, но все равно тянет к воде… Я решил взять детей, четырнадцатилетних мальчиков и девочек. Но я не желал получать вознаграждение, работал тренером-любителем.
— Вот это энтузиазм!
— Прошли очень непростые времена. Все лето я, без преувеличения, посвятил спортивной деятельности, а зимой трудился в художественном фонде, чтобы поддержать семью. Это было непросто. Однако, как видите, я нашел решение и справился с трудностями. Возможно, блокада закалила меня, воспитала волевой характер. Или, может быть, дело в моей любви к родине, искренней и бескорыстной ( смеется).
Не заметил инфаркта
— Вы уже долгое время не занимаетесь спортом. Как приняли окончательное решение?
— Мои подопечные планировали участие в Олимпиаде-1976 года в Монреале, однако Михаил Аникушин предложил мне заняться разработкой проекта Монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы. Так на карту была поставлена олимпийская медаль и награда «За оборону Ленинграда». Последняя оказалась более значимой. Я передал своих учеников московскому тренеру и завершил спортивную карьеру. Здесь, в мастерской, я работаю уже 45 лет. Это возраст человека, заслужившего уважение.
— Вы только один работали в мастерской?
Предлагали привлекать помощников-соавторов, но я, как в спорте, всё хотел делать сам. Два года не выходил из мастерской. Бывало, приезжал сюда, весь день работал, ночь, ещё день, ехал домой поспать шесть часов, и опять так же. Физически, видимо, был очень здоров и выдерживал это всё. Хотя паяльные лампы, газы, кислоты — это вредно. Жена каждый раз спрашивает: «Ты, уходя, руки мыл?!» А я иногда забываю. Да и что такого…
Получили ли вы признание за такую усердную работу?
— Меня приглашали в Союз художников, но я решительно отказывался. Я уверен, что олимпийского чемпиона, которым я являюсь, будут постоянно вовлекать в заседания президиумов, выберут в какие-либо депутатские органы… Всё это мешает работе, а я люблю заниматься творчеством. Видите, какие у меня руки? (Юрий Сергеевич демонстрирует свои сильные, рабочие руки с обеих сторон. — «Спорт День за Днем»Референт губернатора постоянно мне обращается со словами: «Какая красивая ваша рука!».
— Оглядываясь назад, как думаете, что вам дал спорт?
— Ничего не получил. Совершенно ничего. Лишь то, что через полвека после олимпийского триумфа мне присвоили звание почетного гражданина Петербурга. И это всё. Вот я завоевал золото на Олимпийских играх в Хельсинки. И каким было вознаграждение? Выделили три метра ткани на пальто и три метра на костюм.
— Не особо. А что касается нематериальной стороны, то карьера спортсмена дала вам какие-то уроки?
Моя юность больше всего меня научила. Все 900 дней я прожил в осаждённом Ленинграде. В двенадцать лет пошёл работать. У меня есть медаль «За оборону Ленинграда», поэтому приравниваю себя к ветерану войны. Эти суровые, как говорят, дни, эти лишения, что-то во мне выработали… Волю, терпение, работоспособность.
— Вы хранили их на протяжении всей жизни. Это очевидно.
— В 2002 году я перенес инсульт, который привел к параличу, и целый год передвигался на костылях, не имея возможности двигаться. Это произошло совершенно неожиданно. Многие люди после такого случая уходят из жизни, однако мне удалось прожить еще 15 лет. Врач тихонько поинтересовался у моей жены: «Когда у него был инфаркт?» Она ответила, что такого не было. «У него разорвана передняя стенка сердца», — с удивлением констатировал врач. Я продолжал работать в мастерской, несмотря на этот инфаркт ( смеется)! Вот так. Не заметил. Блокадник.
— Потрясающе! Как восстановились после такого?
— Работа также способствовала восстановлению после инсульта, хотя некоторые последствия все же остаются. Присутствуют сильные боли, и я могу не ощущать прикосновений к левой стороне лица. Двигательные функции сохранены, что позволяет мне продолжать работать.
Коллеги по гребле называли куркулем
— Безусловно, у каждого есть свои предпочтительные методы восстановления сил?
— Мы с супругой проживаем на улице Приморской, в двух шагах от залива. Ранее мы выходили на прогулки, чтобы насладиться видом на море, однако теперь там проложена скоростная дорога. Несмотря на то, что строительство выполнено продуманно и удобно.
— ЗСД, кстати, и к новому стадиону идет. Как он вам?
— На нем было похищено значительное количество средств… Кроме того, с архитектурной точки зрения он не вызывает симпатии… Стеклянные конструкции, бетон. Архитектор Александр Никольский был выдающейся личностью. Стадион имени Кирова — уникальное сооружение, построенное, казалось, в углублении. А сейчас и в Жмеринке, и у нас — ситуация идентичная.
— По чемпионской фотографии «Зенита» 1984 года, висящей на стене, можно сделать вывод, что вы интересуетесь футболом?
В 1945 году я играл в футбол за сборную города. Был левым защитником, а правым — Боря Березин. Потом стал олимпийским чемпионом по гребле, а он — по конькам. Два футболиста.
— Как вообще оказались в спорте?
— После окончания войны необходимо было найти себе занятие. Двоюродный брат посоветовал мне заняться греблей, сказав, что он тренируется в гребном клубе. Я пообещал присоединиться и с первого же дня сесть в лодку, уверенный, что все будет хорошо. До революции у нас была просторная дача, расположенная на берегу Невы в районе Островков. После революции ее национализировали и разместили там сельскую школу. Родители арендовали другое жилье ниже по течению реки. Там проживало финское население. Ранее их называли чухнами, сейчас их называют ингерманландцами. У нас была собственная лодка. Отец приезжал в пятницу из города, ждал меня на противоположном берегу, чтобы я перевез его. Так что я уже в шесть лет начал грести. Движение на Неве в то время было незначительным, лишь изредка можно было увидеть медленный буксир, перевозящий бревна, что делало плавание безопасным.
— Вы сразу проявили себя в гребном клубе?
— К счастью, в первый день занятия один из спортсменов не пришел, и меня сразу же посадили в лодку. Так что мое попадание в греблю произошло спонтанно, без какого-либо планирования с моей стороны. Первые два года у меня даже собственного пальто не было. Когда отец вернулся с фронта, я носил его шинель, которая была мне велика. Я выглядел комично, но зато был в тепле.
— Интерес к искусству тогда же появился?
— Отец трудился на заводе имени Кирова, однако проявлял большое увлечение живописью маслом, создавая репродукции известных картин. После революции бабушка была вынуждена продавать многие произведения искусства, чтобы обеспечить семью, хотя некоторые рамы были сохранены. В этих рамах отец впоследствии создавал собственные пейзажи, вдохновленные работами Левитана и Поленова. Он стал для меня образцом, и, возможно, именно поэтому я выбрал Мухинское училище. Я тщательно готовился к поступлению и поделился этой новостью с родителями лишь после того, как меня приняли. Отец сказал: «Вот и правильно». В целом, никто не настаивал на этом, никто не помогал, все сделал сам.
— «Все сам» — как потом в спорте, искусстве…
Мои товарищи-гребцы постоянно обращались ко мне неприличным словом «куркуль».
— Почему?
Всегда хотелось мне грести одному. Думал, будто это настоящий вид спорта, борьба только с собой. Возможно, это дурное ощущение, стоило быть в команде, и я даже греб в восьмерке. Но потом все-таки вернулся к одиночному спорту.
— Однако, как правило, даже спортсмены, работающие самостоятельно, делятся своими успехами с тренерами.
— Фактически не было тренеров и специализированной литературы. Всё приходилось разрабатывать самостоятельно. Если у кого-то что-то получалось, то перенимали его опыт. Мне доводилось слышать о теоретических разработках Шибуева и Шведова, работавших в Москве, и я попробовал их применить – у меня получилось. Помимо этого, я читал книгу английского теоретика Стива Ферберна, который утверждал: «Мили делают чемпионов», то есть, необходимо больше тренироваться, причем в сложных условиях. Как говорил Суворов, «тяжело в учении, легко в бою». Я сделал эти принципы основой своей подготовки, и это привело к результату. Тренер, сопровождавший меня на Олимпиаде, никогда не выезжал за границу. Он был мне как отец, но не мог быть моим наставником, поскольку его знания были устаревшими, а я стремился к новаторству.
Иосиф Сталин в течение двух лет обдумывал вопрос о посещении Олимпийских игр
— Вероятно, та Олимпиада существенно отличалась от современных соревнований.
— Вся ситуация была сильно политизирована. Иосиф Виссарионович долго решал вопрос о разрешении на участие в Олимпиаде. Повторные встречи с представителями из США… В итоге было принято решение об участии. Советские руководители предоставили Сталину приблизительный прогноз, однако фактически никто не располагал точной информацией, поскольку советские спортсмены не проводили никаких встреч. На Играх в Хельсинки, после первого предварительного заезда, мне предстояла встреча с американским спортсменом Джеком Келли.
— И эта встреча была важнее финала?
— Передо мной стояла задача любой ценой обойти его, иначе он не прошел бы в финал. Даже заняв последнее место в финале, я бы принес очки государству. Меня настроили против него, представив его как врага, как империалиста. На деле Келли оказался очень приятным человеком. Мы с ним подружились, его отец был двукратным олимпийским чемпионом в 1920-х годах. Его родная сестра, Грейс Келли, — принцесса Монако. Это знакомство особенно порадовало меня в спорте. Однажды я пожаловался Джеку: как же так, я познакомился с принцессой, а воспоминаний никаких не осталось? Через две недели я получил от нее портрет с автографом из Монте-Карло.
— Спорт открывает возможности не только для знакомств, но и для путешествий. Среди посещенных городов удалось найти место, столь же прекрасное, как Санкт-Петербург?
— Я очень люблю свой город, мне дорог Амстердам. Возможно, это связано с визитом Петра I. В соседней Бельгии архитектура скорее функциональная, преобладают новые здания. Больше всего я ценю Англию. Александр Коновалов, воспитанник нашего клуба и действующий министр юстиции, восстановил английский клуб, основанный 140 лет назад. Меня назначили почетным председателем. Благодаря этому, мне удалось сохранить и наш клуб «Знамя».
— Что с ним происходило?
Профсоюзы завладели клубом и желали продать его. Это как в фильме «Крестный отец», где преступники контролировали профсоюзы. Подобным образом сейчас профсоюзы постепенно распродают все, что получили бесплатно во времена СССР. Ввиду того что я почетный гражданин, у меня есть доступ к губернатору Санкт-Петербурга. Я просил аудиенцию у Георгия Полтавченко, оказался замечательным человеком. Понял, что необходимо спасать ситуацию. Помогло и то, что Дмитрий Медведев когда-то занимался гребным спортом. В результате мы забрали клуб у профсоюзов.
Фотографии взяты из: РИА «Новости» и с официального сайта Администрации Санкт-Петербурга